Брат. Медбрат

Официальное описание международного праздника Дня медицинской сестры, который отмечается 12 мая, — это целая ода в честь представительниц этой прекрасной профессии. Но, увы, нигде не удалось найти хотя бы пару добрых слов в адрес медицинских братьев. А ведь они существуют! Знакомьтесь — Алексей Шилов, медицинский брат-анестезист Култаевского стационара Пермской центральной районной больницы. Человек, невероятно преданный своей профессии (ни разу не изменил), своему коллективу (30 лет вместе) и своим пациентам (огромное количество благодарностей). А еще он был в числе тех, кто во времена ковида по 12 часов в защитном костюме, похожем на скафандр космонавта, работал в «красной зоне». И он же был в первой волне медиков Пермского края, которые по призыву губернатора и зову сердца уехали на Донбасс лечить наших раненых солдат и помогать мирным жителям.

— Алексей Николаевич, как вы выбрали профессию медика? Наверное, мечтали с детства?
— Нет, не мечтал. Более того, медицина с моей жизнью никак не коррелировалась. Это была абсолютно чуждая сфера. Хотел стать программистом, в школе нам преподавали базовую информатику, учились мы на компьютерах IBM, и я предполагал, что эта профессия будет очень востребована. Как видите, не ошибся. На медицинской комиссии перед поступлением меня «зарубил» окулист, сказал, что с моим зрением минус шесть — результат безудержного чтения с фонариком — у монитора на лучевых трубках делать нечего. Запасных вариантов у меня не было, и я рванул туда, куда успевал подать документы. Это было медицинское училище.

— Отдать профессии тридцать лет может только влюб­ленный в нее человек. Когда возникла любовь?
— Предпочитаю не разбрасываться словами. Любовь — это слишком большое чувство, не стоит трепать его понапрасну. А вот интерес к медицине проснулся на втором курсе, когда нашу группу привели на санитарную практику в реанимационное отделение. По идее мы должны были практиковаться в уходе за пациентами, но нам повезло — заведующий отделением, старшая сестра, да и другие доктора щедро делились с нами своими знаниями. Они рассказывали нам о функциях и возможнос­тях человеческого ­организма, что и как нужно делать, чтобы вернуть человека к жизни, правилах проведения реанимационных мероприятий. И все это сопровождалось наглядной демонстрацией: «Делай так, делай, как я!» Оказалось, что реанимация — это совсем не то, что показывают по телевизору: искусственное дыхание, укол адреналина, пара шлепков по щекам, и вот человек уже восстал из мертвых. Нет. Есть протоколы оказания реанимационной помощи, есть определенная комбинация препаратов, есть техники проведения манипуляций… Все это было очень увлекательно, в конечном итоге я устроился к ним санитаром, медбратом меня взять не могли, поскольку я был всего-навсего студентом, только-только получающим медицинское образование. Ну и денег, конечно, хотелось подзаработать, чтобы хоть девушку в кино сводить. В то время многие студенты подрабатывали. Бутылки тогда уже, конечно, не сдавали, зато сдавали бесхозный металл. Нанимались по деревням колоть дрова, ходить за продуктами.

— Зарплату медикам в то время платили совсем небольшую. Все же после окончания училища вы пошли в медицину. Почему?
— Я пытался сопротивляться судьбе. Получив диплом, целый месяц бездельничал, нас­лаждался отдыхом. А потом меня на улице отловила Римма Николаевна Пичкалева — известная личность нашего села. Она была профоргом больницы, работала диетсестрой, старшей сестрой. Она уговорила меня поработать в хирургическом кабинете. Я согласился, стал работать на приеме, в перевязочных. Хирург тогда был один, принимал и детей, и взрослых, работал и с мелкой хирургией, и с травмами, травматологи в то время были только в крупных городах. А через год в Култаевском стационаре открыли палату интенсивной терапии в составе хирургического отделения. Стал и там подрабатывать. Первым пациентом был мужик с огнестрельным ранением из Усть-Качки — все банально, совместная попойка, что-то не поделили, один другому в живот выстрелил. Дробь из живота вытащили, дырки зашили, лишнее отрезали. Порядка шести часов шла операция — два хирурга, операционная медсестра, анестезиолог, санитарка… Так я в этой реанимации и остался. Позже отучился на медбрата-анестезиолога.

— Кто такой медбрат? Он чем-то отличается от медсестры?
— Ничем. В ­номенклатуре профессий медбрат появился в 80-х годах. Базовые функции — это наблюдение за пациентом, мониторинг его состояния, выполнение назначений врача, соб­людение сан­эпидрежима. Если говорить высоким штилем, это посредник между врачом и пациентом.

— А зачем нужен посредник?
— Давайте говорить откровенно. У докторов большая наг­рузка, они завалены бумагами и отчетностью. И просто не имеют возможности подолгу наблюдать за пациентом вживую: осмотр на обходе, личный прием — вот и все. Тактика лечения строится на результатах анализов и инструментальных исследований и наблюдениях среднего медицинского персонала, то есть медсестер и медбратьев. А многие болезни коварны, выдают симптоматику в самый неподходящий момент, пациенты иной раз и сами не могут оценить свое состояние. Вот тогда огромную роль играет профессионализм медсестры — увидеть, правильно оценить, вовремя сообщить врачу. И от того, насколько эффективно работает связка доктор — медсестра, доктор — медбрат, зависит выздоровление пациента.

— Давайте вернемся к любви к профессии. Медицина стала вашей жизнью. Вы уверены, что это правильный выбор?
— Да, уверен. Лет через пять после получения диплома, когда стало все получаться, когда я осознал, что могу попасть в любую вену, могу оказать человеку первую помощь и тем самым спасти его, тогда пришло осознание, что медицина — это правильный выбор.

— И мизерная зарплата это не мешала?
— Да не была зарплата у медиков мизерная. Мы всегда получали как все, в среднем по стране. Другое дело, что для этого нам приходилось работать больше. По отраслевым нормам медбрат должен был отработать в неделю 39 часов, медсестра 36, но на самом деле работали и по 50 часов, и по 70. Это, конечно, и нагрузка, усталость, и износ организма. Сейчас чиновники признают, что коэффициент сов­местительства в сфере здравоохранения доходит до 1,7, это очень много. По всей види­мости, «правильный выбор» сделал не только я. На людях наша медицина держится, на людях.

— У вас четверо детей, и суп­руга тоже медик. Вы не пытались передать своим детям страсть к медицине?
— Пытался. Даже настоял, чтобы Юля, старшая дочь, пос­тупила в медицинский колледж. Она училась два года и бросила, несмотря на мое неудовольствие, пошла своим путем. Больше я к детям с выбором профессии не лезу, ну, по крайней мере, нас­таивать не буду, сами разберутся. Катя, ей 17 лет, играет за футбольную команду «Монолит». Максим, ему 14, увлекался карате, сейчас в поисках себя. Ну а Артему 2,5 года, у него все впереди.

— А не было желания податься в крупный медицинский центр, в частную медицину?
— Пытался найти, где лучше. Работал и на центральной подстанции скорой помощи, и в онкодиспансере, и в травматологии… Нигде не нашел такого коллектива, который работает в Култаевском стационаре. Нигде не нашел такого человеческого отношения к пациенту, как у нас, причем независимо от социального статуса.

— Култаевский ­стационар не избежал оптимизации, впрочем, вся медицина округа переформатирована. Это хорошо или плохо?
— Вы про централизацию медицины? В целом, идея неплохая, но, конечно, нуждается в доработке. С одной стороны, централизация оборудования, технологий, кадров способству­ет наработке серьезнейшей практики, большей технологичности и меньшему количеству врачебных ошибок. Если, нап­ример, районный хирург делает редкие операции 2–3 раза в год, а хирург высокотехнологичного центра — 2–3 операции в день, у кого, как говорится, «рука набита»? У кого меньше вероятность ошибок? С другой стороны, прежде, чем пациент попадет в этот высокотехнологичный центр к высокотехнологичному хирургу, он должен вовремя узнать свой диагноз, а тут возникают воп­росы по первичному звену, и вовремя доехать, а здесь неизбежен вопрос транспортной доступности.

— А как вы оказались на Донбассе?
— Все просто. Позвонил главный врач, предложил поработать. Взял время на «подумать». Подумал. С одной стороны, в случае чего, четверо детей без отца останутся, с другой стороны, было интересно поработать в военных условиях. Это другой ритм, другой вид травм. К тому же мой младший брат был мобилизован на СВО, он на краснолиманском направлении находился, а это рядом с Северодонецком, недалеко. Надеялся, что доведется с ним свидеться. В общем, согласился, но жене сообщил в самый пос­ледний момент. В итоге съездил в две командировки, брата так и не встретил, зато опыта наб­рался — на троих хватит.

— Как все происходило?
— Достаточно буднично. Приехали в Северодонецк, там строители из Соликамска отремонтировали для организации госпиталя здание кожно-­венерологического диспансера, провели новые коммуникации, мы своими силами подготовили оборудование для приема раненых и гражданского населения. Организовали операционную, окна металлом, правда, приш­лось заварить, чтобы осколки случайные не залетели, линия боев тогда проходила в пяти километрах от нас. Приготовились и начали принимать пациентов. Раненых доставляли с поля боя, их сортировали вначале. Кому-то только раны обрабатывали и готовили к эвакуации в госпиталь в Ростов. Кому-то сначала нужно было состоя­ние стабилизировать. А кого-то немедленно в операционную, иног­да и на трех столах одновременно операции велись. После штурмов и по двое суток из операционных не выходили. Но это была отличная практика, ведь военные травмы — минно-взрывные, от осколков — имеют свои особенности. Так что профессиональный уровень повысил существенно.

— Я все жду, когда вы про пат­риотизм скажете…
— А не надо про патриотизм «говорить». Я не сторонник размахивания флагами и считаю, что патриотизм — это когда каждый из нас каждый день на своем рабочем месте честно и добросовестно делает свою работу. И отвечает за порученное ему дело, за результат. Вот тогда в стране ничего не будет ломаться, разрушаться, крушиться. Патрио­тизм — это, на мой взгляд, быть полезным своей стране. Вот и все.

Алина Владимирова
Фото Алексея Журавлева